Я уже рассказывал про басового собрата сегодняшнего гостя — бас-гитаре Russtone Orbiter, который к тому же принадлежал Виталию Дубинину, басисту «Арии». Сегодня добрались и до ее шестиструнной сестры. С точки зрения персональной истории она не может похвастаться тем, что она кому-то принадлежала (ну, точнее кому-то она принадлежала, но не факт, что кому-то очень известному). Но тем не менее это инструмент с не меньшей (точнее я так скажу, для меня как коллекционера именно истории гитарного производства — даже с большей) историей. И сегодня поговорим почему.
У этой гитары два имени, и оба законные. Корпус с плавным закрученным силуэтом уходил на экспорт под названием Snail, «улитка», а для внутреннего рынка та же самая модель называлась Orbiter. По-русски прижились оба варианта, кто-то говорит «улитка», кто-то «орбитер», так что если увидите эти слова рядом, не ищите между ними разницу. Инструмент один (помимо названия между экспортными и внутренними моделями есть ещё пара различий, но об этом во-первых ниже, а во-вторых, это скорее было условностью, т.к. с планами экспорта в итоге все получилось так себе, об этом мы тоже поговорим, и это очень важно в контексте именно этого экземпляра).
Начнем как обычно с истории самого кооператива. Если вы читаете мои статьи не первый раз (и читали упомянутый выше материал про бас Дубинина), то прям совсем нового вы тут для себя не откроете. Но для тех, кто впервые открывает мои заметки про электрогитары из моей персональной коллекции, я стараюсь рассказывать про производителя каждый раз. Для меня это отдельное упражнение — стараться раз за разом воспроизводить примерно одно и то же, избегая при этом обвинений в самоплагиате 🙂 Но это уже мои проблемы.
История Russtone начинается с человека, которого в 1973 году восемнадцатилетним взяли на московскую экспериментальную фабрику музыкальных инструментов (историю этой фабрики я рассказывал, например, в статье про бас-гитару «Роден» и потом расскажу может ещё пару раз) мастером по акустическим инструментам. Звали человека Евгений Берёза.
Продержался он там два года и ушёл, устав от того, что любые предложения по улучшению производства упирались в равнодушие начальства и раздражение коллег (параллельно в Ленинграде Александр Краснощёков пытался официально запустить на Луначарке производство по-настоящему качественных инструментов, про которые я когда-нибудь расскажу, но все тому же бездушному руководству было гораздо важнее выполнить план по таким же бездушным пластмассовым «Мариям», чем задаваться вопросом о реальных потребностях музыкантов). С 1977-го Берёза начал делать электрогитары подпольно, дома, учась на ремонтах чужих инструментов, разбирая фирменные гитары до последнего винта и вычитывая всё, до чего мог дотянуться. Поначалу его работу всерьёз не воспринимали. Но рок-групп в стране становилось всё больше, а нормальных инструментов не появлялось вовсе , и заказы пошли валом. Довольно быстро Берёза перестал справляться в одиночку, собрал вокруг себя лучших московских мастеров, придумал и построил под задачу собственные станки и приспособления, и выработка выросла примерно до восьмидесяти инструментов в год. На тот момент, до принятия закона СССР «О кооперации» это было в принципе весьма рискованное занятие, за которое по хорошему можно было схлопотать вполне реальный уголовный срок. Соответственно, и никакого названия Russtone не было. Собирали копии западных гитар — от Fender до Hamer. Когда советские группы вылезали на телеэкран с гитарами в экстравагантной раскраске, зрители были уверены, что видят Charvel или Jackson. Правду знали только сами музыканты.
Работали при этом по квартирам и гаражам, а фурнитуру приходилось изготавливать на стороне, потому что купить импортную было физически негде. Делали её знакомые, работавшие на государственных заводах, разумеется, в обход всякой отчётности. Частное производство, повторюсь ещё раз, закон запрещал, договоров с подрядчиками не существовало в природе, сроки срывались, и вся конструкция держалась на честном слове и личных связях. Перестройка эту схему легализовала, в том числе и после принятия упомянутого закона. Так в СССР появился первое официальное частное гитарное производство.
Тут есть небольшое расхождение в показаниях. По воспоминаниях отдельных участников, название Russtone появилось все же чуть раньше — в 1986 году, но официально заргистрировать его ранье мая 1988 года было юридически невозможно. Само название Russtone (Russian Tone)и шрифт для логотипа придумал Александр Клишанец, друг детства и однокашник Берёзы. Первое официальное производство разместилось в подвале старого особнячка в самом центре Москвы, аккурат за зданием МИД, площадью примерно в сотню квадратных метров.
Дальше произошло то, чего от советского кооператива не ждал никто. В январе 1991 года американский Guitar Player, который читал весь гитарный мир, вышел с материалом под названием «The Russtones Are Coming!». Про первую в стране частную фабрику музыкальных инструментов, поднявшуюся между Кремлём и МИДом вопреки бюрократии и политической свистопляске вокруг частной собственности. Цифры в статье приведены такие — двенадцать штатных работников и четырнадцать внешних подрядчиков, тридцать гитар и пять басов в месяц, причём вместе со всеми комплектующими, потому что взять их было решительно негде.
Одно-единственное объявление в «Собеседнике» принесло больше двух тысяч заказов. Из групп, игравших тогда на Russtone, названы Ария, Ва-Банк, Мастер, Чёрный кофе и Рондо, а заодно австралийская Climax и датская Sixty Nine. Играли на Русстоунах и Коррозия (стрела «Костыля») и Алиса (собственно, Орбитер Чумычкина) и вообще примерно все. Виктор Григорьев, один из мастеров кооператива, вспоминал потом, что своими руками там делали вообще всё, вплоть до шурупчиков, а колки он собирал лично.
Торговую марку, впрочем, зарегистрировали примерно только к 1990-му. Для кооперативной истории конца восьмидесятых разброс в пару лет — норма жизни, потому что сначала работали, а бумаги оформляли по мере возможности. Из подвала за МИДом, к слову, съехали примерно в 1991-м, после того как местная братва решила устроить там баню, и перебрались на Малую Семёновскую.
В конце 1992 — начале 1993 года, Берёзе удалось договориться с американским дистрибьютором, который взялся продать ряд Русстоунов в США. Тут вот точно история умалчивает почему этого в итоге не произошло, оставляя нас перед фактом: гитары для США были сделаны, но так и остались внутри России и никуда не поехали.
Закончилось всё встречей с рынком. С 1995 года на фирму посыпались неприятности, пожар, два переезда, финансовые дыры, а прилавки тем временем заполнил дешевый импорт, и потребность в дорогой ручной сборке испарилась.
В 1998-м открыли второй цех на территории бывшей фабрики «Лира», часть мастеров во главе с Александром Шамраем отделилась в собственную марку Shamray Guitars, а к 2001 году выпуск гитар под именем Russtone прекратился совсем. В 2004-м права на марку выкупила московская «Гранд Мистерия» и с помощью шамраевских специалистов попыталась запустить новую линейку, основанную на оригинальных разработках Русстоуна, с дешевой поточной сборкой в Азии. Но эта попытка не продержалась буквально и года — выпустив ограниченное количество моделей Shark и Scorpion, новые владельцы бренда быстро сообразили, что гнать под известной маркой стандартные OEM-овские индонезийские модели (классическая схема NoName-брендов — фабрика штампует мегатоннами низкокачественные бюджетные инструменты, а заказчик потом ставит на них любой логотип по собственному желанию) будет дешевле и в итоге — гораздо прибыльнее. В общем, это уже другие инструменты с той же (или похожей) надписью на голове грифа, и путать их с кооперативными не надо.
Мой экземпляр — из первой, живой эпохи, и год читается прямо с металла. Гриф крепится классически, на четыре шурупа, на пластине вытиснен логотип Russtone и серийный номер 9325001. И этот номер и подводит нас к исторической значимости конкретного экземпляра из моей коллекции.
Систему нумерации пересказывали сами сборщики (конкретно — упомянутый Виктор Григорьев, у которого на специализированном коллекционерском ресурсе есть «персональная» тема по идентификации Русстоунов). Первые две цифры — год, здесь 93-й, следующая — индивидуальный код мастера (мастера выбирали свой номер сами, по личному разумению, как хоккеисты игровой номер) и в заключении — порядковый номер инструмента сделанный этим мастером с начала года.
Виктор Григорьев уволился из Russtone в июле того же 93-го, но до этого момента он вел «гросбух» всего кооператива, фиксируя серийные номера всех собранных гитар. Вот, он делился сканом одной из страниц этой «библии» с указанием серийного номера. Обратите внимание, на указание Грановского (басист Мастера, если вдруг кто не в курсе), Маврина (гитарист Арии) и «Алисы» в качестве лиц, по чьему заказу делался инструмент.
А теперь цитирую Виктора Григорьева относительно «брата-близнеца» (или «сестры-близняшки») моего Орбитера/Снэйла:
Инструмент который у Вас RUSSTONE SNAIL s/n 9325004, изготовлен в середине марта 1993 года мастером Вадимом Симоновым. Этот инструмент в моей тетради помечен, как один из партии предназначенной для поставки в США. Да, было и такое! В смысле – планировалось. Это была партия из 15-20 гитар, сделанных из хорошего материала и с хорошей фурнитурой. Вадик Симонов был не только хорошим гитарным мастером, но и прекрасным резчиком по дереву. О нём я много раз тут упоминал. Его резные гитары с драконами и чертями уникальны своей неповторимостью. Данный инструмент – это просто обычный его инструмент. Но сами видите, что даже спустя годы выглядит он, более чем прекрасно.
Когда на горизонте забрежжило изготовление партии гитар для «аглицких мастеров (читай – америкосов) превзойти и блоху подковать!», или говоря нашим рабочим языком «утереть, ети их мать, нос всяким там фендерам-гибсонам-полридсмитам!» и прочим буржуйским недобиткам, то конечно отбирались самые лучшие экземпляры. А учитывая, что запасы хорошего дерева и качественной фурнитуры были уже изрядно потрёпаны, как пехотный батальон в наступательном бою, то и вовсе гитар, подобной Вашей, совсем не изобилие…
Абсолютно достоверно мне неизвестно, доехала ли хоть одна гитара из этих 15ти-20ти до предков Обамы, но то, что руководство РусстонКорп прилагало для этого немало усилий и даже вело (по слухам витающим в краснодревесной пыли) переговоры с пресс-службой ZZ Top, чтоб эти бородатые басурмане хотя бы(!) просто в руках подержали гитары Русстон – это точно! Я сам слышал. В смысле — не переговоры, а слухи, конечно!-)))))
Теперь ещё пара нюансов. Специально для экспорта делали модели не со стандартным логотипом Russtone, а с буквой «Я» (зеркальная «R», как несложно догадаться — намек на первую букву кооператива). Тогда же появилась и сама форма головы Улиток, которая у отдельных гусар (и не только) вызывает весьма нездоровые (а может и, наоборот, весьма здоровые, ибо что естественно — то не без оргазма) ассоциации. Кстати, тогда же и появилось название Snail. Тут если честно история умалчивает почему было решено дать уже устоявшейся модели новое имя.
Собственно, именно работы Вадима Симонова (резные, с драконами) украшали ту статью в Guitar Player, поэтому ничего удивительного в том, что именно ему поручили начать изготовление «экспортной» серии Russtone для отправки в заграницу. И именно этим объясняется факт странного расхождения в сроках и серийных номерах — производство гитар согласно «гроссбуха» Григорьева — март 1993, а номера 001, 004… Где был Симонов в январе и феврале, спрашивается? Правильно. Работал в Russtone и делал гитары. Просто для экспортной серии специально начали нумерацию с начала.
Ну и да, вы правильно всё поняли. Russtone Snail с серийным номером 9325001 — это первый из Русстоунов сделанный на экспорт. Правда, как и говорилось раньше — до Штатов в итоге так и не доехавший. Вот тут, к сожалению, раскрутить историю почему гитары так и не уехали в США мне не удалось. Впрочем, «лихие 90-е» — они на то и «лихие 90-е», что все планы рушились по каким-то мелочам, которых по прошествии 30 с лишним лет уже никто и не помнит.
Впрочем, ладно. Давайте теперь про саму гитару, а не про историю.
Корпус сделан из красного дерева. Какого именно — махагони, сапеле или что-то родственное — на глаз не определить, и врать я не стану. Сверху лежит прозрачный красный лак, тонировка, сквозь которую отлично читается текстура. В целом — то же самое, что и на Orbiter Bass Дубинина, про который я рассказывал.
Самое интересное начинается, когда пытаешься найти линию склейки. Её нет. Сколько ни верти инструмент под светом, стык не читается ни с одной стороны. В цельный кусок дерева нужной ширины под такой корпус я не верю совершенно, значит, Симонов подобрал заготовки так, что шов растворился в рисунке. Может, там два куска, как на классическом Les Paul, может, и десять. Уровень работы это показывает лучше любых слов.
Гриф кленовый, накладка тоже кленовая, с чёрными точками-маркёрами, никакой экзотики, всё строго по канону эпохи. Внутри анкер, которого я за всё время не тронул ни разу, потому что за тридцать с лишним лет гриф остался прямым, струны стоят низко и регулировать попросту нечего. Про не самые целомудренные ассоциации, связанные с формой головы я уже попытался пошутить выше, так что не буду повторяться. Каждый видит своё.
Вверху грифа стоит зажимной верхний порожек, топ-лок, как и положено гитаре с флойдом. Но крепится он не так, как у большинства электрогитар, — вместо шурупов, вкрученных в голову грифа, здесь сквозное винтовое крепление насквозь. Насколько мне не изменяет мой склероз такое крепление в те годы использовали Hamer. Типа прочнее и долговечнее. Или просто, чтобы выделяться. Винты зажима ходят на удивление мягко, порожек держит струны едва ли не усилием пальцев, шестигранник почти не требуется. Сразу за ним стоит ретейнер, прижимная планка, которая при наличии зажима большой роли уже не играет, но присутствует для порядка.
Колки Russtone делал сам. Внешне их не отличить от импорта, но выдают винты, которые крепят лопасти к валам, потому что шлиц у них прямой, тогда как весь остальной мир к тому времени давно перешёл на крест. Точили эти механизмы на московских оборонных заводах, где делали начинку для спутников, и договаривались с тамошними токарями, по легенде, за бутылку-другую. Космос, водка и гитарные колки — сюжет, который пишет себя сам. Я уже отмечал (в других статьях), что вследствие этой специфики, фурнитура раннего Russtone отличается от своих прототипов в лучшую (а не как обычно было в СССР — в худшую) сторону. Конструкционные решения Schaller и Gotoh скопированы «в нулину», а материал для изготовления использован существенно более надежный, чем на оригиналах (при всем уважении к западным брендам).
Тремоло из той же школы, нелицензионная копия Floyd Rose, выточенная и на тех же мощностях, и в работе от оригинала она не отличается ничем, кроме клейма и повышенной неубиваемости. Отдельного упоминания заслуживает рычаг, сделанный по моде восьмидесятых, — он свободно крутится вокруг своей оси. Отпустил, он повис и не мешает, понадобился, поймал и потянул. У современных лицензионных систем рычаг вкручен намертво, болтаться он не станет, работать им придётся осознанно.
Электрическую часть в кооперативе вёл Виктор Кишкин, и оба хамбакера, в бридже и в неке, на этом экземпляре родные, его работы. Схема без выкрутасов, трёхпозиционный переключатель и три ручки. Две из них оригинальные, с характерной выпуклой макушкой, а средняя когда-то потерялась, и на её месте стоит замена, пониже профилем и чуть другой формы. Рядом с двумя родными разница видна сразу, но прятать такие вещи глупо, лучше показать. Потенциометры советские, с маркировкой 1989 года, и возраст у них слышно буквально. При вращении регулятора идёт треск, звук местами проваливается, классическая болячка старых потов, которым нужна чистка или смазка. Брака сборки тут нет, просто время своё взяло.
Про сам инструмент важно сказать одну вещь без всяких скидок. Это хорошая гитара по общемировому счёту, безо всяких поправок на страну и эпоху, и ставить её в один ряд с «Уралами», «Аэлитами» и «Тониками» — занятие бессмысленное. Отборное дерево, ручная подгонка корпуса, нержавеющая фурнитура, которая переживёт ещё пару сотен владельцев и которую на массовых западных инструментах того же периода, включая японские, ещё поискать. Такую бы фурнитуру да на что-нибудь современное, только вот взять её теперь негде.
За тридцать три года у моего Orbiter накопилось претензий ровно на одну неродную крутилку и ворчащие от старости потенциометры. Для инструмента, который явно не простоял эти годы в шкафу, плата смешная. Понятно, почему у коллекционеров загораются глаза, когда такие всплывают на продажу, — я и сам, чего уж там, реагирую примерно так же.
