И снова здравствуйте. У нас в гостях — Журавль из Еревана и этот, с позволения сказать, музыкальный инструмент заслуживает отдельного разговора, ибо именно он, возможно, обладает всеми возможными недостатками, которые приписывают (зачастую необоснованно) всем подряд советским гитарам. И ещё имеет ряд оных поверх.
Есть инструменты, про которые я говорю осторожно, потому что понимаю — где-то сидит человек, для которого это гитара детства. Крунк Ани к таким не относится. Это, пожалуй, худшая вещь (ну, ок, одна из худших, ибо Крунк 75 стоит рядом) из всего, что стоит у меня в гитарохранилище, и я заранее согласен, что коллекционеры со мной поспорят. Среди собирателей советского железа ереванские инструменты котируются высоко, за ними охотятся, их обсуждают с придыханием. Но это больше про уникальность и редкость. Я эту любовь разделяю ровно наполовину — в части «редко и странно» полностью, в части «на этом можно играть» совсем никак. Все шуточки, которые народ сочинил про «Урал», по-хорошему адресованы вот сюда, в Ереван. К «Уралу» половина из них просто не липнет.
Начнём с имени, потому что оно здесь красивее инструмента. Крунк по-армянски журавль. Птичка эта в армянской музыке весит примерно как «Полюшко-поле» у нас, только грустнее на порядок. Народная песня в обработке Комитаса, обращение к пролетающему журавлю с просьбой рассказать, что там на родине, песня изгнанника, которую в Армении невозможно слушать спокойно. Назвать этим словом линейку электрогитар — решение с размахом. Ани — женское имя с ударением на последний слог, но за именем стоит город. Ани была столицей Багратидской Армении в 961–1045 годах, «городом тысячи и одной церкви», а сегодня это поле руин на турецком берегу Ахуряна, куда ходят автобусы с туристами. То есть бас назвали в честь потерянной столицы, а всю серию — в честь песни про потерянный дом. После такого ждёшь как минимум скрипку Страдивари.
Ереванская фабрика музыкальных инструментов была опытным предприятием Министерства лесной и деревообрабатывающей промышленности, и слово «опытное» здесь стоит понимать буквально.
Первый их электрический блин, Крунк «Hurrican» конца шестидесятых, честно срисован с не самой популярной чехословацкой «Иоланы» — и заложил, как выразился Яков Соколов (он же Я-Ха, один из главных историков советского гитаростроения), «общие каноны и стандарты качества для всех армянских электромузыкальных инструментов». Дальше пошёл собственно Крунк Ани 1970–71 годов, шестиструнка с корпусом, в котором при желании читается сильно препарированный Explorer. Потом упрощённый Крунк-50, который выпускали параллельно основной модели с 1972 по 1976-й, причём собирали обе из одних комплектующих и нумеровали сквозной серией. Была двенадцатиструнка. Была электромандолина с круглой декой диаметром 29 см и мензурой 350 мм, которой наштамповали около трёх тысяч штук — видимо, спрос Советского Союза на блюграсс закрыли одним заходом и надолго. И был двухгрифовый Крунк, единственная серийная гитара с двумя грифами в СССР, где шестиструнка соседствует с короткомензурным басом. Ibanez со своим Double Axe вышел в 1974-м, ереванцы успели раньше. Danelectro, правда, сделал двухгрифовку ещё в 1960-м, так что мировой приоритет отдать армянам не получится, но идти голова к голове с Ibanez — уже неплохо для фабрики, которая не могла нормально посадить гриф в карман.
Вот про карман и поговорим, потому что здесь главное. Между грифом и корпусом у моего экземпляра зияет щель миллиметра в три, и видно голое дерево. Это моя работа. Когда бас приехал ко мне, щели не было, и играть на нём было физически невозможно — где-то после восьмого лада струны просто ложились на нековый датчик. Верхний торец грифа оказался ниже, чем корпус звукоснимателя, и хоть подними сёдла до упора, хоть натяни струны на два пальца от накладки, в верхних позициях всё упиралось в датчик и глохло. Заводская геометрия. Никакого «повело за пятьдесят лет», никакого «предыдущий владелец накосячил» — человек в 1974 году приносил из магазина инструмент, на котором нельзя было доиграть гамму до конца. Я подложил под пятку деревянную прокладку и поднял гриф. После этого на нём стало можно извлекать звуки. Играть — по-прежнему затруднительно.
Корпус собран по стандартной для советских фабрик схеме — буковый щит из переклеенных планок, с двух сторон оклеенный берёзовой фанерой. Небольшой и по советским меркам тонкий, «Урал» рядом выглядит комодом. Форма отдалённо напоминает зеркально отражённый и обрезанный Gibson Explorer, у которого отняли нижний треугольник, и это единственное место, где я готов поставить фабрике твёрдую четвёрку. Дизайн симпатичный.
Я люблю нестандартные силуэты, и Ани в руках смотрится куда бодрее, чем большинство отечественных досок той эпохи. Покрашено в чёрный полиэфир, но слой тонкий — редкий случай для СССР, где лак обычно клали с расчётом на прямое попадание американского Minuteman. Царапается такое покрытие мгновенно, и на моём экземпляре задняя сторона исцарапана до дерева. Кто-то на нём всё-таки играл. Мне этого человека жаль.
Гриф склеен из трёх кусков бука, анкера в нём нет по конструкции, и прогиб, который он набрал за полвека, снять уже нечем. Теоретически можно снять лады, выстрогать плоскость, поставить всё обратно. Я не стал. Свои советские инструменты я довожу до состояния, в котором они должны были выходить с завода, исправляя косяки сборки и следы эксплуатации, но здесь заводское состояние и есть болезнь, и подъём грифа — единственное, что я себе позволил.
Накладка тоже буковая, плоская, размеченная мелкими красными дотами, которые с грязноватым буком сливаются почти в ноль. Ереванские точки, судя по описаниям коллекционеров, встречаются белые, красные и зелёные — мне достались красные, что называется, повезло. Ладов двадцать, и размечены они с фирменной странностью — третий, пятый, седьмой, десятый, двенадцатый, пятнадцатый, семнадцатый, двадцатый. Остальное человечество размечает девятый и девятнадцатый. В Ереване (на самом деле не только в Ереване, некоторые советские лютье отличались теми же подходами) отсчитали по-своему. На торце грифа не продублировано ничего. Лады выровнены по высоте — уже достижение, некоторые фабрики не делали и этого, — но краунинг им никто не задавал, вершины плоские, и струна касается лада полосой миллиметра в полтора-два. И так сойдёт.
Верхний порожек склеен из трёх слоёв белого целлулоида и работает направляющей гребёнкой перед нулевым ладом — общая черта всех социалистических вообще и ереванских в частности инструментов, от гитар до электромандолины. Гребёнка эта задаёт межструнное расстояние, и вот здесь у Ани главная неисправимая беда. Расстояние почти гитарное. Гриф при этом толстый, обхватистый, и, как ни странно, левой руке от этого даже удобно — бывают такие бревноподобные грифы, которые в ладонь ложатся лучше тонких. А вот правой делать нечего. Пальцами я на нём играть не могу, задеваю сразу две струны, поэтому играю медиатором либо не играю вовсе.
Мензура короткая, 800 мм, как почти у всех отечественных басов. Выставить её нельзя — бридж на деке не закреплён, он просто стоит, и мензура правится тем, что вы двигаете его туда-сюда и ловите угол. Я ловил. Двенадцатый лад у меня так и не строит, хотя бывали в моей практике нестроевичи и позлее.
С колками у меня был вопрос, и ответ оказался интереснее вопроса. Фабрика меняла их прямо по ходу выпуска. Ранние Ани получали колки от альтовых домр — со всеми вытекающими, включая то, что струны на каждую пару наматываются в разные стороны, и настройка превращается в упражнение на внимательность. Ближе к началу 1974 года в Ереване разработали собственные басовые колки с прямоугольными лопастями серого или красного пластика на очень тонких шейках, и шейки эти имели обыкновение отламываться. Мои крутятся туго и строй держат отвратительно — тронул, улетело выше, отпустил, улетело ниже, два шага вперёд и три назад. Посадочные места при этом родные, так что версия «предыдущий владелец наколхозил» отпадает.
Струнозацеп — вещь, ради которой этот бас стоит подержать в руках. Пока весь соцлагерь от Чехословакии до Италии штамповал уголок с прорезями и прикрывал его «пепельницей», в Ереване сделали иначе. Плоская металлическая пластина, в которой окошки выгнуты наружу прямо из листа, и в каждом выгибе просверлена дырочка под шарик. Больше так не делал никто. На поздних Ани появилась вполне эстетичная штампованная «пепельница», которая потом перекочевала и на двухгрифового монстра, но на моём — вот эта штука.
Бридж собран из металлического основания с углублениями, пятигранного опорного бруска и двух винтов, которыми регулируется высота. У большинства советских басов брусок в этом месте деревянный, здесь металл.
Антабки выточены на токарном станке и по форме до смешного напоминают ответные части современных стреплоков — проточка глубиной примерно полтора миллиметра, ремень с них слетает от одного взгляда. Подозреваю, на них сядет китайский стреплок. Проверять пока не решился.
Электроника смонтирована на пикгарде и датирует инструмент лучше любого серийника. Самые ранние Ани носили пикгард из красивого жёлтого искристого пластика, потом фабрика перешла на трёхмиллиметровое оргстекло, залитое с обратной стороны чёрной краской. У меня второй вариант, то есть 1974-й, а то и 1975-й, последний год выпуска. Кстати, есть примета — с изнанки, под звукоснимателями, сборщицы часто выцарапывали своё имя. Свой пикгард я с этой целью пока не снимал, и имя не искал.
Датчики — два уникальных ереванских сингла собственной намотки, одинаковых для гитар и басов, привинченных к пикгарду намертво, без всякой регулировки высоты. Выхлоп у них слабенький, гейн на усилителе приходится задирать просто чтобы их услышать. Заземление струн не предусмотрено, разводка выполнена одножильными неэкранированными проводами, и фон в результате слышно хорошо.
Ранние экземпляры имели варитон на четыре положения — бридж, бридж с обрезом низких, нек с обрезом низких, нек с обрезом верхов. На моём варитона нет. Две ручки, громкость и обрез низа, и оба датчика работают одновременно всегда — либо оба, либо тишина. Переключатель выпилили ради экономии, что для советского производства решение до боли узнаваемое. Зачем музыканту переключатель, у него и так две ручки, ему играть надо. Любопытно, что коллекционеры описывают поздние Ани с упрощённой «немецкой» схемой, где вторая ручка балансирует датчики; у меня она честно режет низ, так что вариантов упрощения, похоже, было несколько. Гнездо стандартное советское, пятиштырьковый СГ-5, на торце деки.
Струны на нём стоят три из четырёх советские, плосконавитые, светлановского кооператива, с фирменным унылым голосом. Вторая была утрачена до меня, и найти оригинал не вышло, так что там кругляк. Оставил я это специально — человек, который берёт этот бас в руки, должен получить весь комплект впечатлений советского музыканта, целиком, вместе с пальцами. Про то, как оно звучит, я как обычно, утверждать не берусь, уши у всех свои; могу сказать, что источники сходятся на преобладании середины, и что в миксе такая середина, по идее, должна неплохо читаться. Проверять на живой группе я не буду.
Ани делали примерно с 1973-го по 1975-й, а потом ей на смену пришёл Крунк-75 — скрипкообразный цельнокорпусной бас с мензурой 805 мм, один из трёх советских скрипкобасов наряду с ленинградским и одесским. Он тоже есть у меня в коллекции, и он не лучше. Всю фурнитуру он унаследовал от Ани подчистую, включая незакреплённый бридж и точёные втулки, которые вываливаются. Когда-нибудь и про него поговорим подробнее.
Про эпоху, в которую всё это делалось, надо сказать отдельно. Армянский рок начала семидесятых — история сильно интереснее армянских гитар. В 1967 году Артур Месчян собрал в Ереване «Аракялнер» («Апостолы»), первую в Армении рок-группу, певшую по-армянски, — когда в Москве ещё спорили, можно ли вообще петь рок не по-английски. Они написали первую армянскую рок-оперу «Сумасшедший дом» и умудрились встретиться с католикосом всех армян Вазгеном I, что для советской рок-группы биография почти фантастическая. Играли ли они на Крунках — не скажу, фотографий с ереванскими инструментами в руках я не нашёл, и врать не буду. Подозреваю, что при первой возможности любой армянский музыкант тех лет менял местную продукцию на что угодно импортное.
